Category: лытдыбр

Календарь перевернуть!

 Что сие? Всерьез озаботились инициативой перехвата протестного электората у соболей навального?
https://lenta.ru/news/2019/08/30/kanikuly/?utm_source=yxnews&utm_medium=desktop&utm_referrer=https%3A%2F%2Fyandex.ru%2Fnews
https://russian.rt.com/russia/news/663409-gosduma-prodlit-kanikuly?utm_source=yxnews&utm_medium=desktop&utm_referrer=https%3A%2F%2Fyandex.ru%2Fnews
 Я провел личные консультации по крайней мере с двумя разновозрастными представителями школьников, чье недовольство от скорого завершения каникулярного цикла, в предверии начала учебного года возрастает. С каждым днем. Основной рефрен - готовы поддержать инициативу депутата Власова. Но не готовы пока выходить на улицы в стремлении поддержать разрабатываемый законопроект. Опасаясь репрессий со стороны родителей.

«НЕЯСНЫЙ ВРАГ»: ПОЧЕМУ НЕ УДАЛАСЬ ПАРТИЗАНСКАЯ ВОЙНА ВО ФРАНЦИИ В 1814 ГОДУ.

К концу 1813 г. армия антинаполеоновской коалиции вышла к границам Франции. Перед Наполеоном стояла задача в кратчайшие сроки собрать новое боеспособное войско. Но её исполнение отягощалось катастрофическим состоянием французской казны, опустошённой непомерными военными расходами. В такой ситуации французскому императору было жизненно необходимо возбудить в подданных патриотическое чувство, которое заставило бы их взяться за оружие. В начавшейся пропагандистской войне коалиции против императора Франции, по сути, решался вопрос о том, вспыхнет ли на французской территории партизанская война, или её удастся избежать. Коалиционная пропаганда пыталась донести до населения Франции идею о том, что война ведётся только с Наполеоном.
Napoleon Paul Delaroche.jpg

         

[Spoiler (click to open)]

В свою очередь, французский император апеллировал к национальному и патриотическому чувству сограждан, призывая их защитить завоевания революции от полчищ «северных варваров». В итоге, не сумев пробудить в французах патриотический порыв ни пламенными прокламациями, ни чисто административными мерами, Наполеон вновь возложил надежды на победу над врагом на поле боя. Союзники, опасавшиеся партизанской войны у себя в тылу, смогли без помех вести военные операции против французских войск, в конечном счёте вступив в Париж 19 (31) марта 1814 г.

           Ответ на вопрос, почему революционно-патриотический порыв французов, на который надеялся император, не вылился в массовую партизанскую войну, состоит из нескольких пунктов. Прежде всего, налицо явный идеологический проигрыш Наполеона: он не смог доступно и убедительно объяснить нации, против кого и за что она должна сражаться. В отличие от французского императора,его враги это сделать сумели, неоднократно повторяя в прокламациях и личных беседах, что у них враг один — император Наполеон, а не французская нация, и целью войны является мир на континенте. В конечном счёте, сочетание этих факторов и послужило причиной того, что во Франции партизанская война так и не вспыхнула.

          Кампания 1814 г. была для Франции предпоследней в длительной череде войн наполеоновской эпохи. Впервые за эту эпоху боевые действия велись не в далёких — испанских, немецких или русских — землях, а на территории самой Франции. На правом берегу Рейна стояла 500-тысячная армия шестой антинаполеоновской коалиции, вскоре начавшая движение вглубь страны.

  В последний раз столь грозная неприятельская сила собиралась у французских границ в 1793 г., в начале революционных войн. Тогда лишь невиданный патриотический подъём населения, ошеломивший неприятеля своей отвагой и яростью, уберёг республику от интервенции. Не последнюю роль в том успехе сыграла чрезвычайно эффективная пропагандистская кампания, развёрнутая якобинским правительством. В начале 1814 г., казалось бы, ситуация повторялась: враг стоял у ворот империи, Наполеон, ограниченный во времени и в средствах, в попытке разжечь пламя партизанской войны был вынужден обратиться к опыту революции. Но был фактор, не учтённый французским императором: различный «патриотический градус» настроений населения в 1793 г. и двадцать лет спустя. Тогда война виделась священным долгом каждого Гражданина (с большой буквы), встававшего грудью на защиту добытых в 1789 г. политических и экономических свобод.

           Спустя два десятилетия война превратилась в обыденное явление, и сражались в ней не Граждане, а рядовые солдаты, набираемые из этих граждан, то есть профессиональные военные. Конечно, мотив защиты революционных завоеваний присутствовал, но он нивелировался громогласными заявлениями неприятеля о том, что после свержения Бонапарта все экономические и политические свободы останутся неприкосновенными [5, с. 317]. Начавшаяся пропагандистская война поставила вопрос о политическом будущем империи, а также о личной судьбе самого императора и членов его семьи. Возбудить в подданных патриотическое чувство, которое заставило бы их взяться за оружие, было совершенно необходимо, в первую очередь, ввиду плачевного состояния страны, обескровленной непрерывными наборами рекрутов: деревни опустели, в лесах прятались дезертиры, не желавшие становиться калеками в бессмысленных, с их точки зрения, военных авантюрах Бонапарта. Картина французской провинции никак не могла радовать глаз: «Коммунальные угодья, самые лучшие государственные леса были выставлены на продажу, но не привлекали покупателей. Даже деревни, крайне отдалённые от театра военных действий, были опустошены реквизициями зерна, фуража и тягловых животных» [15, р. 373].

    Эта тяжёлая ситуация дополнялась страшной неразберихой во всех сферах жизни: «Все полученные из Франции письма и перехваченные письма полны жалоб на беспорядок и дезорганизацию во всех отраслях управления» [10, с. 444]. Не лучше обстояли дела и в армии. К середине декабря 1813 г. у Наполеона было 80 тыс. солдат, ещё 100 тыс. находились в Испании и около 25 тыс. в Голландии [15, р. 45]. Уставшие, деморализованные войска нуждались в отдыхе и доукомплектовании. Всерьёз стояла проблема дезертиров: на 1 декабря 1813 г. их количество равнялось 80 тыс. человек, так что Наполеон даже предписал военному министру Кларку расстреливать каждого десятого пойманного беглеца [18, р. 302]. Набрать за короткое время достаточное количество новобранцев и сплотить их в военную силу, способную выдержать бой с втрое превосходящим её по численности противником было задачей почти невыполнимой. Наполеон, стоит отметить, прекрасно это понимал: «Армия! Я буду очень счастлив, если через три недели от сего дня мне удастся собрать тридцать или сорок тысяч человек!» – признавал он в разговоре с префектом полиции Пакье [18, р. 131]. Однако сложные задачи только раззадоривали Бонапарта, заставляя работать с утроенной энергией. И вскоре он сумел удивить противников воскресшей из пепла армией. Поскольку речь шла о самом существовании французской империи, приходилось не считаться с затратами. Сенатус-консульт от 15 ноября 1813 г. и декрет от 20 ноября 1813 г. дал императору новые 340 тыс. солдат [20, р. 348].

Понимая, что потребуется время на формирование из новобранцев полноценных боеспособных частей, французский император был вынужден срочно перебрасывать войска с других фронтов, в первую очередь из Испании [9, д. 4120, ч. 2, л. 288]. Наполеон реально оценивал сложившуюся ситуацию: «Если враг не переправится через Рейн до 1-го января 1814 г., то я успею, и план (по переброске войск из Италии и Испании – Н.М.) будет реализован точно в срок. Но если я буду атакован до Рождества, то окажусь застигнутым в самый разгар подготовки, которая будет из-за этого частично парализована» [13, р. 211].

Русские войска у переправы через Рейн 13 января 1814 года
Вильгельм ШРОЙЕР

           К концу декабря 1813 г. французская армия всё ещё находилась в плачевном состоянии: «Ей не хватало обмундирования, недополученного из пошивочных мастерских Бордо, Тулузы, Нима и Монпелье. Кавалерия располагала лишь 900 сёдлами вместо необходимых пяти тысяч. Порции галет, мяса и водки, выдаваемые солдатам, были значительно урезаны. Военные госпитали мгновенно переполнялись» [12, с. 323].Тяжёлая экономическая ситуация, сложности с комплектованием войск, стоявшая у французских границ огромная неприятельская армия — всё это неизбежно подталкивало Бонапарта к мысли о партизанской войне. Разумеется, как реалист и прагматик, император не мог не понимать, что партизанские отряды способны лишь потрепать вражескую армию, нарушить её коммуникации, в лучшем случае выиграть один-два боя. Впрочем, большего было и не нужно: народная война дала бы Наполеону то, чего ему катастрофически не хватало, — время. Существовал и психологический эффект: угроза «народного бунта», который впоследствии мог перекинуться на их собственные государства, всегда пугала и австрийского императора и прусского короля, добавляя им сомнений в необходимости пересечения границы с Францией. Чтобы сплотить нацию вокруг себя, Наполеону требовалось найти нужные слова, объясняющие французам, чем так страшен враг, показать его «истинное лицо». В подобной ситуации Франция оказывалась совсем недавно: после казни Людовика XVI европейские державы (Пруссия и Англия) объявили войну Франции и придвинули к её границам огромные армии. Тогда, в 1793 г., враг был ясен:европейская контрреволюция, готовая на любые жертвы, лишь бы затушить «революционный пожар» во Франции. Французам было понятно, против кого и за что они боролись. Это чётко формулировал Максимилиан Робеспьер, призывавший «довести до конца войну свободы против тирании» [6, с. 52]. Свобода против рабства, республика против монархий, свободные граждане против солдат-наёмников и крепостных, наконец, якобинцы против дворян-эмигрантов. В конце 1814 г. такая схема уже не работала: якобинская республика сменилась наполеоновской империей; свободные граждане, с оружием в руках защищавшие «свободу, равенство и братство», уступили место призывникам-конскриптам; в наполеоновских войсках были и вернувшиеся эмигранты. Содержание понятия «враг» размылось: французам было не вполне понятно, почему они должны рисковать жизнью, защищая императора и трон, на который враги Бонапарта решили вернуть законных королей (Бурбонов).
                 Спустя 20 лет идеологические козыри, сыгравшие в 1793–1794 гг., были «биты». Более того, в ходе кампании в Германии в 1813 г. против французов с успехом применяли их собственное оружие, призывая немцев к освобождению от наполеоновского гнёта. Немаловажным было и то обстоятельство, что в 1793–1794 гг. собирательный образ врага был ясен: бежавший из страны дворянин или прусский солдат, мародёр и ненавистник Франции, на чьём штыке дворянин планировал возвратиться в родные пенаты и покарать зарвавшуюся чернь. Но за годы империи французы
привыкли к тому, что в их армии служат (точнее, пребывают на положении вассалов) контингенты из всей Германии: австрийцы, баварцы, пруссаки, баденцы и саксонцы. Конечно, до примирения с извечными врагами-немцами было очень далеко, но такого ужаса и ненависти, как при старом режиме, они уже не внушали. Да и эмигранты-роялисты уже не вызывали прежней «межклассовой розни». Отчасти это объяснялось привлечением дворян на службу, отчасти – возрождением нравов и традиций королевского двора (пышный церемониал, придворные чины, звучные титулы) при дворе Наполеона. Впрочем, у Бонапарта оставалась беспроигрышная «карта»: напомнить соотечественникам об угрозе со стороны «полчищ северных варваров», то есть русских. В самом деле, страх (смешанный с любопытством) перед русской армией вообще, а перед казаками в особенности, был чрезвычайно велик. Боялись и ждали мести за разорённые русские города и сёла, за сожжённую Москву и поруганные храмы. После сражения под Люценом, в мае 1813 г., Наполеон в приказе напоминал своим солдатам о том, что «татарские орды сожгли свои деревни, города и даже собственную столицу, святую Москву», а «сегодня они пришли в наши пределы... чтобы проповедовать здесь восстания, анархию, гражданскую войну и преступления». Свои войска император называл «спасителями Европы», перед которыми в долгу Италия, Франция и Германия [14, Vol. XXV, р. 262–263]. Наметив в приказе, со свойственной ему лаконичностью и эмоциональностью, два важнейших идеологических аспекта борьбы (угроза «цивилизованной Европе» от «татар» и защита империи от анархии), Наполеон впоследствии был вынужден отказаться от их развития. К «русским варварам» к концу 1813 г. присоединились едва ли не все остальные государства «цивилизованной Европы», а поведение русских солдат в немецких землях, пусть и не всегда образцовое, но в целом более чем пристойное, завоевало им уважение и даже симпатии местного населения.

          Таким образом, у Наполеона оставалось лишь одно средство для возбуждения народной войны: давление на чувство национальной гордости французов, привыкших к звону литавр и победному грохоту барабанов. Сначала Бонапарт прибегал к устрашающей риторике. «Польша, Польша, униженная, разделённая, уничтоженная, угнетённая, есть урок ужасающий и живой для Франции, которой угрожают те же державы», – взывал он, выступая в декабре 1813 г. в Законодательном собрании [15, р. 17]. Наполеон не уставал напоминать французам о том, что «год назад вся Европа была за нас, сегодня вся Европа против нас». И единственное спасение в том, чтобы «вооружиться в случае вторжения, – тогда неприятель либо бежит из страны, либо подпишет выгодный для Франции мир» [1, оп. 468, д. 1384, л. 3]. В своей речи в Сенате 30 декабря 1813 г. Наполеон подчеркнул, что готов принять предложенные союзниками «позорные» условия мира, однако тогда Франция лишится Беарна, Эльзаса, Франш-Конте и Брабанта, и призвал «французов помочь французам» [1, оп. 468, д. 1384, л. 19].


Неистовое обращение Наполеона к законодательной власти.Феликс Эмманюэль Анри ФИЛИППОТО
Иллюстрация к книге Адольфа Тьера История Консульства и империи, том 4

            Император ожидал, что соотечественники, возмущённые потенциальными территориальными потерями, потребуют от него не принимать унизительных условий и вести войну до победного конца. Расчёт не оправдался, поскольку большинством голосов (223 голоса «за», 31 «против») Сенат рекомендовал Наполеону принять предложения союзников. Ответ императора был красноречив: 31 декабря Законодательный корпус Франции был распущен [11, с. 180].
Когда стало ясно, что сыграть на национальной гордости невозможно, Наполеон решил возжечь пламя партизанской войны военно-административными методами. К штабу каждой армии был прикомандирован генерал, отвечавший за вооружённое восстание на определённой территории [14, Vol. XXVII, р. 2]. Чтобы «руководить сбором ополчения и мерами по защите страны», во все департаменты были разосланы чрезвычайные комиссары. Их полномочия и круг обязанностей были весьма широкими: комиссары должны были набирать конскриптов, собирать для армии обмундирование, оружие,продовольствие, доставлять в войска реквизированных лошадей, организовывать отряды Национальной гвардии [14, Vol. XXV, р. 536].


Кауб.jpg
Фельдмаршал Блюхер в ночь на новый 1814 год пересекает реку Рейн в районе г. Кауба
Вильгельм КАМПГАУЗЕН

   В середине января 1814 г. был издан секретный приказ Наполеона, предписывавший жителям оккупированных областей истреблять «всех до последнего солдат армии коалиции, и я обещаю вам счастливое правление», а гражданам от 16 до 60 лет быть готовыми к 1 марта вступить в армию. Строжайше запрещалось снабжать противника продовольствием и подчиняться его приказам. За отказ следовать этим распоряжениям грозил немедленный расстрел [1, оп. 468, д. 1591, л. 13–14 об.]. В занятые врагом восточные области для налаживания партизанской войны были отправлены специальные уполномоченные [14, Vol. XXV, р. 536]. Но, несмотря на пылкие призывы Наполеона и действия комиссаров, «обессиленная Франция сначала встретила нашествие без возмущения» [5, с. 329]. И виновата тут была сама имперская администрация, из-за которой «занятые союзниками провинции были буквально разорены реквизициями» [там же].

      Император Франции был умным и реалистичным политиком, понимавшим, что административные меры по организации народной войны не могли дать эффекта, на который он рассчитывал: «возвращения в 1793 год» с такими исходными данными произойти не могло. Нужна была сила более могучая, чем приказы населению и инструкции генералам. И такая сила, хоть и основательно самим Бонапартом надломленная, была. Окружение Наполеона советовало ему обратить на свою сторону партию якобинцев, и «он на минуту было имел в мыслях последовать этому совету», вспоминал позже Буриенн [2, с. 279].

         Сами якобинцы были готовы помочь своему притеснителю справиться с общей угрозой иностранного вторжения. Начало 1814 г. – короткий момент, когда стали возвращаться политические свободы, наглухо задавленные режимом Бонапарта в предыдущие годы. «Вернувшиеся эмигранты, сплотившиеся якобинцы могли действовать довольно свободно, но были осторожны в речах», – вспоминал позже один из бывших эмигрантов Ипполит Оже [8, с. 51]. Наполеон шёл на это не от хорошей жизни: ему нужно было мобилизовать нацию, сплотить её перед лицом неприятеля, а для этого все средства были хороши. Или почти все – в конечном счёте от помощи якобинцев и эмигрантов он отказался. Слишком непредсказуемая сила якобинского движения, неясность последствий и всегдашняя неприязнь Наполеона к черни (к «канальям», как он беззлобно называл простой народ) перевесила в нём желание разжечь подобным способом народную войну. «Это слишком; я могу найти спасение в сражениях, но не найду его у неистовых безумцев! Если я паду, то по крайней мере никак не оставлю Франции революции, от которой я её избавил» [2, с. 282].Отказавшись сотрудничать с якобинцами и разослав приказы в восточные области Франции, Наполеон в скором времени покинул Париж и начал кампанию, оказавшуюся для него роковой. Выступая в поход во главе небольшой,наспех сформированной и не вполне обученной армии 19-летних мальчишек, великий полководец всё ещё надеялся на поддержку своего народа. Помощь в этом могли ему оказать противники: мародёрство было чрезвычайно распространено и в австрийских, и в прусских, и особенно в баварских войсках.
Переход союзных войск через Рейн, зима 1813-1814 годов
Фридрих КАМП

          Русские генералы с беспокойством доносили, что австрийские мародёры «шатаются по деревням», а их начальство не может с ними справиться. В итоге австрийский главнокомандующий Карл Шварценберг был вынужден несколько униженно просить русских казаков «собирать шатающихся солдат» и препровождать их к нему в штаб-квартиру [9, д. 4120, ч. 1, л. 44]. При этом австрийцы, зарекомендовавшие себя мародёрами ещё с осенней кампании 1813 г., уступали пруссакам, которые грабили, ломали и жгли всё, что попадалось под горячую руку. Рассказывают, что удручённый подобным зрелищем прусский генерал И. Йорк горько заметил: «Я думал, что имею честь командовать отрядом прусской армии; теперь я вижу, что командую только шайкой разбойников» [5, с. 329]. Не отставали от них и русские казаки, добавляя головной боли командующему русскими войсками Барклаю де Толли [4, с. 289–290]. Естественно, что местами в Лотарингии, Франш-Конте, Бургундии, Шампани и Пикардии «крестьяне вооружались вилами и старыми охотничьими ружьями ... и нападали на небольшие или только что потерпевшие поражение неприятельские отряды» [5, с. 331].

        Наполеон, поверив было, что партизанская война уже не за горами, попробовал подлить масла в огонь, издав 5 марта 1814 г. известный фимский декрет, в котором констатировал, что «население городов и деревень, возмущённое притеснениями, которое оно претерпевает от врагов, в особенности от русских и казаков(курсив мой – Н.М.), берётся за оружие исключительно из чувства национальной гордости», чтобы нанести максимальный урон врагу, и приказывал считать предателем всякого, кто мешает народной борьбе с захватчиком [15, Vol. XXVII, р. 189–190]. Народное восстание, готовое вспыхнуть из-за чрезмерного увлечения пруссаками, казаками и баварцами содержимым сундуков и лавок мирных жителей, казалось возможным не только Наполеону, но и его врагам. Прославленный партизан А.Н. Сеславин, в ту пору командовавший «летучим отрядом», с большим беспокойством делился своими соображениями с начальством: «Мир или решительные действия, иначе народная война во Франции, которой начало я уже почувствовал. Ретирада наша будет для нас гибельна; с отступлением нашим Наполеон повлечёт за собою сотни тысяч» [9, д. 4120, ч. 1, л. 329].

     Впрочем, энтузиазм Бонапарта и нервозность его противников оказались скоротечны по причине стремительных изменений на театре боевых действий и эффективной контрпропаганды антифранцузской коалиции, внушавшей населению Франции, что союзные монархи воюют не с Францией, поскольку желают видеть её сильной и процветающей, а противоборствуют желанию Наполеона господствовать в Европе [1, оп. 468, д. 1378, л. 1]. Подобная риторика оказалась действенной,но ещё бóльшую роль в том, что война против французской армии не превратилась в войну против французского народа, сыграла скорость, с которой союзники заняли Париж. 31 марта 1814 г. Париж сдался на милость победителям: восставать не имело смысла. Ответ на вопрос, почему революционно-патриотический порыв французов, на который так надеялся их император, не обрёл реальных очертаний и не вылился в массовую партизанскую войну, состоит из нескольких пунктов. Главным, на наш взгляд, является идеологический проигрыш Наполеона: он не смог доступно и убедительно объяснить нации, против кого и за что она должна сражаться. Снова возвращаясь к параллели с 1793–94 гг., необходимо подчеркнуть, что тогда этот вопрос на повестке дня не стоял: французы сражались за свою республику против внешнего врага, желавшего эту республику уничтожить. Не стоит также сбрасывать со счетов особой прелести и новизны вызова, брошенного революционной Францией остальной Европе: «К духу якобинства присоединилось галльское тщеславие», – тонко подметил Томас Карлейль [7, с. 501].

     За двадцать лет наполеоновской эпохи французы променяли республиканские свободы на величие империи, и настолько привыкли скрещивать шпаги со всеми государствами Европы, что подобное соперничество их уже не привлекало, а скорее утомляло. Вообще, «французское общество было, если так можно выразиться, “пресыщено славой”, особенно с того момента, как война стала стоить слишком многих человеческих жизней, а также слишком больших денег» [15, р. 240]. Приучив подданных к победам, но отучив от гражданской самостоятельности, Наполеон оказался заложником собственной системы и уже тщетно взывал к революционной традиции защиты отечества с оружием в руках, им же задушенной вместе с другим «неблагонадёжным» наследием якобинской эпохи. Впрочем, следует отдать должное последовательности Наполеона: видя своей задачей избавление Франции от «ужасов якобинства», он отказался принять помощь якобинцев даже в критический для своей империи момент.

      В отличие от французского императора, его враги сумели объяснить жителям Франции, за что и против кого они сражаются. Враг один — император Наполеон, но не французская нация, конечная цель – мир на континенте, который будет дарован всем, и в первую очередь самой Франции, уставшей от бесконечных войн. Эта позиция неоднократно повторялась в прокламациях и личных беседах (например, так говорил Александр I мэрам Парижа [3, с. 629]).

     Наполеон едва ли не единственный в своём окружении и во всей стране не желал подписывать «позорного мира» (под «позорным» понимался любой мирный договор не на его условиях). Желание мира было во Франции очень велико, его хотели и близкие Наполеону люди (А. Коленкур, Ж.-М. Савари), и высшие армейские чины [15, р. 233]. Население с каждым днём войны на территории Франции жаждало мира всё сильнее и сильнее. Проигнорированный Наполеоном «общественный заказ» на скорейшее заключение мира в лагере его противников был не просто услышан, но, сверх того, сформулирован и использован. Доступная и убедительная риторика европейских монархов была принята французами.

  Поражение Бонапарта в пропагандистской войне, отмечаемое современными французскими историками [17, р. 501], стоило ему трона, поскольку, «не считая военных кампаний на севере и востоке Франции ... неприятель встретился с апатией и даже пособничеством» [12, с. 322]. Враг, появление которого у французских границ должно было всколыхнуть французов и заставить их взяться за оружие, так и остался без ярких идеологических «родимых пятен», позволивших бы определить и уничтожить его. Партизанская война велась в основном лишь на бумаге, в приказах и воззваниях Наполеона. Судьба кампании 1814 г., как и судьба всей наполеоновской империи, решилась на полях сражений, переставших быть счастливыми для прежнего «любимца Фортуны» – императора Наполеона.


Карта Заграничного похода 1814 года

Список литературы

1. АВПРИ. Ф. 133 («Канцелярия»).

2. Буриенн Л.-А.-Ф. Записки г. Буриенна, государственного министра, о Наполеоне, директории, консульстве, империи и восстановлении Бурбонов. СПб., 1835. Т. 5. 375 с.


http://www.vestnik.mgimo.ru/sites/default/files/pdf/001_mogilevskiina.pdf