Category: архитектура

Category was added automatically. Read all entries about "архитектура".

Альтернативно-исторический булкохруст-4...

[Spoiler (click to open)]

11 октября 1933 года.

 Москва. Кремль.

-…русские архитекторы эпохи эклектики, с упоением и тщательностью копировавшие формы русских храмов середины XVII века, считали эти формы и весь стиль «узорочья» наиболее ярким выражением русского духа. Но представьте, каково же было бы их изумление, если бы они смогли увидеть в ширинках и колонках Исторического музея, с беспримерной археологической сухостью воспроизводящих те же детали из каких-нибудь боярских палат или церкви в Останкине, не столько народную тягу к обильной и разнообразной декорации плоскости, сколько чуждое влияние архитектуры немецкого маньеризма?
    На лице говорившего, известнейшего московского зодчего Щусева, блуждала ухмылочка, а в словах его, в интонации речи, чувствовалась  академическая снисходительность …
    Государь Федор III недовольно поморщился. Это не укрылось от взоров архитекторов, собравшихся на совещании Императорской Высшей Архитектурной Комиссии в Теремном дворце Кремля. Нетерпеливо заерзали Крюков и Фомин, «русский шотландец» Колли прикрыл глаза, Иофан уткнулся в разложенные на столе бумаги и чертежи, Жолтовский откинулся в кресле и тревожно вглядывался в лицо государя, а сидевшие чуть поодаль представители «архитектурной оппозиции»- конструктивисты братья Веснины и Ладовский, и лидер авангарда Мельников переглянулись между собой. Бертольд Любеткин снисходительно улыбался, Сергей Чермаев – русский дизайнер, который родился в Грозном, учился в Хэмпстеде, работал в Латинской Америке и Франции, а позже получил британское подданство, сосредоточенно разглядывал ухоженные кончики пальцев на руках...
 …Государь тоскливо взглянул в окно. Из Теремного дворца открывался вид на кремлевский храм Святая Святых и семиярусную колокольню «Ивана Святого», напоминавшую колокольню Ивана Великого…Когда-то Борис Годунов, в знак утверждения Москвой монополии на власть, удостоверившей свои права священными регалиями и идеологией державной исключительности, вознамерился возвести в центре Кремля иерусалимский храм Святая Святых: "и камень, и известь, и сваи, - все было готово, и образец был деревянной сделан по подлиннику, как составляется Святая Святых". Замысел "перенесения" в центр Кремля, в цитадель, ставшую символом сакральной державности, где находились резиденция царя и митрополичье подворье, величайшей святыни христианского мира, был продолжением программы, заявленной Борисом Годуновым в коронационном чине. Идея построения вселенской святыни придавала целостность создаваемой модели Российского государства как последнего и единственного православного царства. Храм должен был стать главной святыней государства. Храм Соломона в Иерусалиме давно уже не существовал и образец был снят с храма Воскресения Христова, так как "паче меры" собирались устроить в новой святыне Гроб Господень. Поговаривали, царь Борис даже намеревался разрушить Успенский собор (надо полагать и Воскресенский), а затем выстроить здесь единый огромный храм "якоже в Иерусалиме, - во царствии сим хотяше устроити, подражая-мняся по всему Соломону самому..,"- а в храме "тройческого состава единаго видимаго возраста Христа Бога Гроб, - Божественныя Его плоти вместилище, с сущаго от Их во Иерусалиме мерою и подобием". Проект Бориса Годунова имел, несомненно, и своих апологетов, которые готовы были создать в Москве Второй Иерусалим, однако он не был полностью реализован из-за смерти царя. Собор достраивали после кончины Бориса Годунова на протяжении нескольких лет, без конкретности в следовании первообразу. Практически вся застройка Московского Кремля, комплекса его церквей как символа двадцати пяти Престолов Небесного Града, была посвящена "небесно-градской" символике. И храм Святая Святых с колокольней "Иван Святый" был центральным в градостроительной композиции всей Москвы, поэтому он также не избежал изменений в русле новой грандиозной идеи. Эти изменения и были произведены в "колокольном сюжете": собор оказался "увешанным" со всех сторон колоколами…       
    Щусев, казалось, не замечая недовольства государя, продолжал:
-После недолгого Смутного времени русская архитектура опоминалась медленно и имела в качестве образца, кажется, только зодчество конца XVI века, эпохи царей Федора Иоанновича, Бориса и Федора Борисовича.
-Вы имеете в виду годуновский стиль?- быстро спросил государь.
-Да, Ваше Величество. Зодчие и заказчики как будто наводили мостик через годы Смуты.
-Но, как мне помнится, в течение второй половины XVII века в русской архитектуре происходило быстрое вытеснение маньеристических элементов интерпретацией барочных мотивов.- неожиданно сказал государь.- Вплоть до появления национальных барочных манер - нарышкинского барокко, в первую очередь. Русское зодчество XVII века приобретало всё больше декоративных черт, и в нём продолжалась дальнейшая трансформация мотивов, связанных с классической архитектурой. Ну, вспомните хотя бы церковь Троицы в Никитниках в Москве, в которой были определены основные черты образа русского храма. Впрочем, было место и для иных явлений, связанных с менее массированным заказом, например, постройками Голицыных.
-Ваше величество, позвольте возразить.- все с той же неизменной академичной снисходительностью в голосе, сказал Щусев,- Русское зодчество эпохи возведения церкви Троицы в Никитниках ещё недостаточно классично для барокко.
-Разве?- слегка удивленно спросил царь.
-В нем высока роль традиционного московского декора, чересчур свободна трактовка ордера и слишком легко соединяются в одну художественную смесь различные по своему происхождению элементы.
-Такое положение ближе северному маньеризму с его смешением позднесредневековых, ренессансных и барочных элементов.- вступил в разговор Жолтовский.
-При царе Федоре Борисовиче  и типы храмов, и их декор повторяли сложившиеся еще в предшествующем веке схемы. Только одну своеобразную тенденцию можно отметить в первое десятилетие после восшествия на престол государя Федора Борисовича: стремление к умножению и дроблению изначально цельного и строгого итальянизирующего декора «годуновского» стиля.-сказал Щусев.
-Время правления царя Бориса и сына его, Федора Борисовича не вызывало стремления к изоляции и восстановлению всего обихода православного царства. - заметил государь.- Напротив, напомню вам- было  понимание того, что без технических, военных, культурных и даже этикетных новшеств Запада существование страны не столько невозможно, сколько ущербно.
-Да, Ваше Величество. - усмехнулся Щусев.- Источником этих новшеств не могла быть соседняя Польша, столь близкая и опасная именно после беспокойных лет Смуты. А потому Польша и стоящий за ней католический мир, пожалуй, за исключением Австрии и союзных ей земель Германии и его архитектура на Московское царство влияния в первой половине века не оказывали. Гораздо привычнее были обеспеченные торговым обменом связи с протестантским миром Северной Европы: с Голландией, Англией, Германией и даже враждебной соседкой Швецией…
-Я понял, что вы хотите сказать.- перебил Щусева государь.- Что эти связи прямо отражаются в архитектурной ситуации. Но право, стоит ли перечислять и упоминать всех этих голландских, немецких и шведских мастеров? Тем более, с иностранными мастерами у нас происходили странные превращения. Итальянцы становились сдержаннее. Работы немцев приобретали «итальянизированный» характер. Швейцарцы склонялись к северным вариантам барокко. Но…Наше совещание посвящено обсуждению концепций формирования нового облика столицы- представительного, достойного и вместе с тем- приветливого и человечного.
-Ваше Величество, основа для формирования новой столичной архитектуры имеется.- возразил Щусев.- Я говорю о том, что заметно хуже дело обстоит со стилем. Собственно, мое вступление как раз о выборе архитектурного стиля. Архитектура есть, стиля – нет!
-Вы речь ведете о двойственной природе культуры времени первых Годуновых.- заметил государь.- А клоните к чему? Что использование западных форм носило тогда и носит сейчас характер эпизодический, что это не прямой подход к усвоению всего стиля, а отдельные попытки, пробы и декоративные вставки? Кто ж спорит, что это происходит только в отдельных случаях, а в основной массе памятников стиль оставался адаптированным?
-Нам потребуется новое обращение к западной архитектуре.
-То есть, применительно к вашим словам, нам вновь может потребоваться что-то эдакое, сопровождавшееся бы сменой ориентации? При ранних Годуновых речь шла о смене ориентации с немецкого маньеризма на маньеризм голландский, и в конце концов- о создании нового, нарышкинского стиля, первого стиля русской архитектуры? Я правильно вас понял, Алексей Викторович?
-Точно так, Ваше Величество. Стиля, в котором классические ордерные формы заняли ведущее место.
-Плоский ордер.- вновь подал реплику Жолтовский.- И линейный, графический характер фасадов. Стремление к простоте контуров и внутренней планировки зданий.
-Ну, это уже надобно адресовать вам, специалистам.- вздохнул Федор III.- Трезвый анализ сложившейся ситуации приводит к непреложному выводу: Москва нуждается в серьезной и незамедлительной реконструкции. В мировой истории можно найти пример капитальной реконструкции огромного старого города.
-Ваше Величество, Париж?
-Да. Париж. Причем французская столица имеет схожую с Москвой радиально-кольцевую систему планировки. Префект Осман в середине прошлого века провел капитальную реконструкцию. Не будем сейчас говорить о том, удалось ли преобразовать Париж в город, пригодный для жилья. Очевидно- удалось. Перед нами же стоит совершенно другая задача. Застройка новых улиц и проспектов, капитальная реконструкция уже имеющихся улиц, должны сформировать совершенно иной облик Москвы. Решая данную задачу, мы можем опираться на парижский опыт, тем более многого для этого не требуется: выработать единый тип жилого дома и в соответствии с ним вести дальнейшую застройку улиц. Может быть, Москва в этом случае, при реализации единообразия, получит особый, московский стиль архитектуры.
-Но он лишь будет копией.- возразил Щусев.
-Я согласен с вами. Мне видится, что в Москве должны появиться не просто нарядные и чистые дома. Москва должна стать городом, имеющим собственный стиль и яркую архитектуру. Об этом мы с вами и переговорим, но прежде, господа, если не возражаете, сделаем небольшую паузу в ходе нашего совещания.
     Государь взглянул на кабинетные часы:
-Сейчас около десяти часов утра*. – сказал он,- Прервемся, господа,  на сорок пять минут…
      Царь вышел из залы.
====
-Сейчас около десяти часов утра*- У государя был сложившийся распорядок дня. Даже если светские мероприятия заканчивались очень поздно, Федор III поднимался около восьми часов утра. На первый завтрак ( в восемь тридцать утра) государь пил у себя в кабинете чай, а с девяти часов утра начинал рабочий день с рутинного доклада или приема. Как правило, утром следовало не более двух-трех докладов, коротких аудиенций по неотложным вопросам или приемов, которые занимали около трех часов. С двенадцати часов дня в распорядок вклинивались «представлявшиеся» и аудиенции. Завтрак подавали в час дня. С трех часов дня работа возобновлялась. В пять часов вечера следовал обязательный чай. После чаепития государь вновь работал до обеда, который подавали к восьми часам вечера. Обед продолжался около часа. После обеда время могло распределяться по-разному. Все зависело от степени занятости императора. Рабочий день завершался в полночь вечерним чаем. Но и после чая царь уходил в кабинет и проводил два-три часа за неустанным чтением представляемых ему докладов и подробных записок.
    Разумеется, наряду с докладами и работой с документами, были и необходимые представительские мероприятия и инспекционные поездки.


"Сон желтого проса".

Вот читаю очередное
http://putnik1.livejournal.com/5389158.html

сегодняшнее, относительно свежее и кажется, еще не потерявшее своей актуальности в свете целого потока инфоповодов, новостей и событий мировой повестки дня, которые буквально ежечасно захлестывают мир...
Читаю про "иное мнение" автора,  про "ибо" и про то, что "срок на раздумья дан". Про полемическую задорность в виде "вальяжных московских афедронов".
Слегка недоумеваю по поводу этого пассажа: "Честно говоря, не представляю себе..." и, наконец, наталкиваюсь на то самое- "абсолютно уверен:какие бы уступки под какие бы гарантии ни были сделаны, вслед за тем вопрос о персональной ответственности афедронов  вновь встанет на повестку дня, - и это, бесспорно, позитив."
Что-то знакомое во всем этом есть...
Дык это ж «Сон желтого проса»!
Китайская идиома «сон жёлтого проса» описана в рассказе «Заметки о жизни во сне», которую написал Шэнь Цзицзи во времена правления династии Тан (618—907 гг.). Легенда повествует о молодом учёном по имени Лу Шэн, которому удалось изменить свою судьбу, после того как он увидел за обеденным столом сон длиною в жизнь.
Некий даосский монах (не кто иной как Люй Дунбинь, один из знаменитых   Восьми Бессмертных Даосов ), постигший тайны бессмертия, навел на путь прозрения молодого ученого Лу Шэна, с которым случайно повстречался и разговорился на постоялом дворе. Собеседник монаха заснул, когда на постоялом дворе поставили варить кашу из проса. Во сне Лу Шэн прожил всю жизнь- как он, наконец, сдает высший императорский экзамен, как получает должность правительственного чиновника, как женится, как достигает богатства, знатности и роскоши. Жизнь во сне была увлекательна, Лу Шэн взошел к вершине успеха. А проснувшись, он увидел, что сидит на том же постоялом дворце и даже каша еще не сварилась. Тогда Лу Шэн понял всю  суетность земных желаний, страстей, и урок, данный ему даосским монахом, изменил его дальнейшую судьбу. Он отказался от своих земных устремлений и, загоревшись желанием изучать Дао, попросил монаха Люй Дунбиня быть его учителем.
Изначально эта китайская  идиома использовалась в значении «Жизнь как сон»,как напоминание того, что богатство и слава скоротечны — словно сон, который быстро пройдёт. Таперича этим выражением в китайском языке принято обозначать несбыточные, радужные мечты, «воздушные замки», которые возникают в воображении человека и никогда не сбываются.
Лу Шэн понял и перестал строить «воздушные замки».
Лев Вершинин продолжает думать с абсолютной уверенностью  о воображаемом, полагая, что и из нас никто  не сомневается  в прочности его «воздушного замка».


 

Конница...



АЛЕКСЕЙ ЭЙСНЕР


КОННИЦА

[Spoiler (click to open)]

Толпа подавит вздох глубокий,

И оборвется женский плач,
Когда, надув свирепо щеки,
Поход сыграет штаб-трубач.

Легко вонзятся в небо пики.
Чуть заскрежещут стремена.
И кто-то двинет жестом диким
Твои, Россия, племена.

И воздух станет пьян и болен,
Глотая жадно шум знамен,
И гром московских колоколен,
И храп коней, и сабель звон.

И день весенний будет страшен,
И больно будет пыль вдыхать...
И долго вслед с кремлевских башен
Им будут шапками махать.

Но вот леса, поля и села.
Довольный рев мужицких толп.
Свистя, сверкнул палаш тяжелый,
И рухнул пограничный столб.

Земля дрожит. Клубятся тучи.
Поет сигнал. Плывут полки.
И польский ветер треплет круче
Малиновые башлыки.

А из России самолеты
Орлиный клекот завели.
Как птицы, щурятся пилоты,
Впиваясь пальцами в рули.

Надменный лях коня седлает,
Спешит навстречу гордый лях.
Но поздно. Лишь собаки лают
В сожженных мертвых деревнях.

Греми, суворовская слава!
Глухая жалость, замолчи...
Несет привычная Варшава
На черном бархате ключи.

И ночь пришла в огне и плаче.
Ожесточенные бойцы,
Смеясь, насилуют полячек,
Громят костелы и дворцы.

А бледным утром – в стремя снова.
Уж конь напоен, сыт и чист.
И снова нежно и сурово
Зовет в далекий путь горнист.

И долго будет Польша в страхе,
И долго будет петь труба, –
Но вот уже в крови и прахе
Лежат немецкие хлеба.

Не в первый раз пылают храмы
Угрюмой, сумрачной земли,
Не в первый раз Берлин упрямый
Чеканит русские рубли.

На пустырях растет крапива
Из человеческих костей.
И варвары баварским пивом
Усталых поят лошадей.

И пусть покой солдатам снится –
Рожок звенит: на бой, на бой!..
И на французские границы
Полки уводит за собой.

Опять, опять взлетают шашки,
Труба рокочет по рядам,
И скачут красные фуражки
По разоренным городам.

Вольнолюбивые крестьяне
Еще стреляли в спину с крыш,
Когда в предутреннем тумане
Перед разъездом встал Париж.

Когда ж туман поднялся выше,
Сквозь шорох шин и вой гудков
Париж встревоженно услышал
Однообразный цок подков.

Ревут моторы в небе ярком.
В пустых кварталах стынет суп.
И вот под Триумфальной аркой
Раздался медный грохот труб.

С балконов жадно дети смотрят.
В церквах трещат пуды свечей.
Всё громче марш. И справа по три
Прошла команда трубачей.

И крик взорвал толпу густую,
И покачнулся старый мир, –
Проехал, шашкой салютуя,
Седой и грозный командир.

Плывут багровые знамена.
Грохочут бубны. Кони ржут.
Летят цветы. И эскадроны
За эскадронами идут.

Они и в зной, и в непогоду,
Телами засыпая рвы,
Несли железную свободу
Из белокаменной Москвы.

Проходят серые колонны,
Алеют звезды шишаков.
И вьются желтые драконы
Манджурских бешеных полков.

И в искушенных парижанках
Кровь закипает, как вино,
От пулеметов на тачанках,
От глаз кудлатого Махно.

И, пыль и ветер поднимая,
Прошли задорные полки.
Дрожат дома. Торцы ломая,
Хрипя, ползут броневики.

Пал синий вечер на бульвары.
Еще звучат команд слова.
Уж поскакали кашевары
В Булонский лес рубить дрова.

А в упоительном Версале
Журчанье шпор, чужой язык.
В камине на бараньем сале
Чадит на шомполах шашлык.

На площадях костры бушуют.
С веселым гиком казаки
По тротуарам джигитуют,
Стреляют на скаку в платки.

А в ресторанах гам и лужи.
И девушки сквозь винный пар
О смерти молят в неуклюжих
Руках киргизов и татар.

Гудят высокие соборы,
В них кони фыркают во тьму.
Черкесы вспоминают горы,
Грустят по дому своему.

Стучит обозная повозка.
В прозрачном Лувре свет и крик.
Перед Венерою Милосской
Застыл загадочный калмык...

Очнись, блаженная Европа,
Стряхни покой с красивых век, –
Страшнее труса и потопа
Далекой Азии набег.

Ее поднимет страсть и воля,
Зарей простуженный горнист,
Дымок костра в росистом поле
И занесенной сабли свист.

Не забывай о том походе.
Пускай минуло много лет –
Еще в каком-нибудь комоде
Хранишь ты русский эполет...

Но ты не веришь. Ты спокойно
Струишь пустой и легкий век.
Услышишь скоро гул нестройный
И скрип немазаных телег.

Молитесь, толстые прелаты,
Мадонне розовой своей.
Молитесь! – Русские солдаты
Уже седлают лошадей.


                               <1928>