shtalmeister (shtalmeister) wrote,
shtalmeister
shtalmeister

Category:

Федор.Второй...

Короткая АИ-зарисовка про годуновские времена...

[Spoiler (click to open)]Царь Борис умер внезапно. Встал от обеденного стола - и у него хлынула изо рта кровь. Отнесли в царскую спаленку, призвали немецких врачей с Кукуя, но было поздно. Царь умирал. Спешно в Кремль явился престарелый, немощный, патриарх Иов, белый как лунь, с изможденным молитвами и постами лицом. Иов поднял глаза на царицу Марию Григорьевну, смотрел долго. На лице патриарха лежали тени. Губы были бледны. Царица плакала. Иов уселся у низкого царского ложа, склонился к умиравшему, спросил, отчетливо выговаривая:
-Государь, кому царство, нас, сирых, приказываешь?
   Царь молчал. Иов, помедлив, окинул помутневшим старческим оком столпившихся возле царского одра лекарей, начал вновь:
-Государь…
   Державшие крест руки Иова ходили ходуном. Патриарх шептал молитву.
-Кровь унять не могли. - негромко сказал один из лекарей, но кто - то цыкнул зло, лекарь тотчас осекся, замолчал.
   Двери царской спаленки бесшумно распались, в палату вступили бояре. Впереди всех вошел князь Федор Иванович Мстиславский. Федор Иванович наморщил лоб, задумался. За Мстиславским стоял Василий Шуйский, с торчащей бородой, разинутым ртом, выпученными глазами. За плечами у Шуйского теснились братья. Бочком вступил в спаленку Басманов. Тесня друг друга, бояре с лестницы напирали. Кто - то плакал, хлюпая носом.
-Что там? Ну?
   Князь Мстиславский встал на колени, прижался лбом к дубовым половицам. Следом за ним и тотчас повалились снопами и другие бояре.
-А? Что сказал - то Иов? - приглушенно загомонили на лестнице.
   Мстиславский, упираясь руками в пол, поднял голову и увидел стоящего за царским ложем, подле слепенького окна, царевича Федора Борисовича. А рядом - Семен Никитич Годунов, глава Аптечного приказа и всего тайного сыска государства московского, «правое ухо царя». Годунов, не мигая, смотрел на князя. Глаза Семена Никитича не то пугали, не то предупреждали. На презрительном лице Годунова проступила гневная краска.
     Федор Борисович катнул на розоватых скулах желваки.  Дрогнули щеки у Мстиславского, но он сжал зубы и окаменел лицом. Боярин засопел, утопил тяжелый подбородок в широком воротнике.
-Государь, не желаешь ли, чтобы дума нынче присягнула наследнику? - спросил Мстиславский.
   Патриарх недобро покачал головой, взглянул на царя. Борис дрожал всеми членами.
-Государь… - снова позвал патриарх Бориса.
   Борис ответил еле слышно:
-Как богу и народу угодно.
-И то. - сказал Мстиславский.
   Бориса причастили и постригли. Царь закрыл глаза. Иов медлил, согнувшись, над ложем, словно ожидая, что царь заговорит еще, хотя понял - устам Бориса Федоровича никогда не разомкнуться. У него отнялся язык. Царь умер молча.
-К присяге приводить нынче ж. - сказал, будто отрубил, Мстиславский. Басманов хотел взгляд Федора Ивановича перехватить, но так и не разглядел глаз.      Насупился боярин Федор, глаза завесил бровями, и что там, за веками, не угадать. Князь шагнул из спаленки царевой на лестницу. Басманов одобрительно кивнул и двинулся следом за князем. Смолчали и остальные бояре, а в каждой голове свои мысли, думки путаные.
   Вослед за верхними боярами выпорхнули из дворца на кремлевскую площадь вопли царицы комнатных девиц. Стоящий толпой народ качнулся, единым дыханием родив стон. Стрельцы в клюквенных, зеленых, лазоревых кафтанах, бабы в черных платках, дворовая шушера. Мужики сорвали колпаки да шапчонки, упали на колени. Завыли бабы. Глупа баба, конечно, ан и ей понятно: меняется власть.
   Немецкие мордастые мушкетеры, призванные ко дворцу расторопным Басмановым, закованные в железные латы, распахнули перед князем Федором Ивановичем двери. Мстиславский вышел на Красное крыльцо. Шагнул широко, да вдруг остановился. К нему качнулись толпой. Задышали в лицо. Мстиславский чуть отступил. Но, набрав побольше воздуха в грудь, властно крикнул:
-Присягайте царю Федору Борисовичу!
   В толпе зашумели, словно бы этого и ждали:
-Да здравствует Федор Борисович!
   К Мстиславскому вплотную надвинулся Басманов:
-Караул на всяк случай усилить надобно. Из Кремля народ вон выбить надо и ворота закрыть!
   Мстиславский, первый в Думе, поднял на Басманова красные от бессонницы глаза. Посмотрел долгим взглядом.
-Что ж, боишься и впрямь, в набат ударят?
-Эй, лихо нынче петуха пустить! - ответил Басманов и отошел от Мстиславского, подозвал немецкого капитана Розена, вполголоса стал отдавать нужные распоряжения. Откуда - то из - за крыльца выдвинулись плотные шеренги наемных мушкетеров, начали оттеснять народ от крыльца. Немчины - мушкетеры действовали безучастно, и в лицах их ничего не изменилось. Эти многое видели, им все нипочем.   
   А поодаль, у кремлевских царских палат стояли молодцы наготове, и видать Мстиславскому сразу - не комнатные люди. Годуновские.
   А в государевой комнате за массивным дубовым столом, заваленном ворохом свитков, бумаг и гусиными перьями, сидел государь Федор Борисович. В комнату неслышно вошли Семен Никитич Годунов и патриарх Иов.
   Федор рукой велел сесть им возле стола. Некоторое время продолжалось молчание. Наконец царь заговорил, усталым, бесцветно - безразличным голосом:
-Во времена оные, грозные, при Иоанне, при Федоре, при отце нашем, Борисе Федоровиче, хватало умысла злонамеренного. И козней хватало. Но, пережили времена. И многих опасностей смогли избегнуть. А нынче ж как? Сумеем избегнуть?
-И сейчас хватает, государь. - возразил Семен Никитич. - Вон, с расстригой и самозванцем какая интрига задумывалась, но сумели сорвать! На Болоте плахой расстрига кончил…
-Великий отче… - начал Федор неуверенно и набравшим силу голосом закончил, - Ответь мне, сподобится ли вечного блаженства на том свете отец наш, почивший ныне?
-Надо думать, и на трех царей с лишком хватило бы того, что довелось испытать и пережить отцу твоему, государь. - тихо сказал Иов. - Из рабов в  цари, из ничтожества безвестного - в повелители обширнейшего царства. Во всем мире! Уж чего там, ждет его вечное блаженство на небеси. Верь, государь…
-А уж здесь как получится - неведомо. - усмехнулся невесело Семен Никитич. - Скорей всего, пойдет все вкривь и вкось. И еще так перечертоломят верхние люди - не соберешь угольков. Хитроумны бояре, все древних родов…
-Про то после обскажешь, Семен Никитич. - сказал Федор.
-Царем будешь ты, Федор. - сказал патриарх. - Наследным. Не избранным. Ты наследным царем будешь. Дай Бог, лет несколько протянуть мне, помогу с корнем исторгнуть ядовитые жала, что вокруг престола вьются, подле родословного древа Годуновых.
-Точно! - воскликнул Семен Никитич. - С корнем! Повыведем враждебные роды, для общего спокойствия престола и государства. И ты, Федор, будешь владычествовать над теми, кто с колыбели привыкнет чтить тебя царем, взирать на тебя, как на существо, рожденное для власти. Вот в чем будет твое главное преимущество.
-Путь очищен будет. - подхватил Иов. - Не опусти только голову. Не закручинься…Перемолчим бояр и шатость пройдет.
=====================================================
    Царя Бориса похоронили по византийскому пышному чину. В Архангельском соборе, рядом с Иоанном Грозным.
    Сразу после похорон патриарх Иов «со всем собором вселенским, да бояре, да окольничие, и дворяне, и стольники, и князи, и дети боярские, и дьяки, и гости, и торговые люди, и все ратные и черные люди всем Московским государством и городами, которые в Московской державе», нарекли на Московское государство государем царевича Федора Борисовича всея Руси на трон с освященным собором. Все «заодин» молили Марию Григорьевну царствовать по - прежнему и разрешить сыну стать государем, что царевич и «произволил сделать». Присяга, принесённая новому царю, включала также имена его матери Марии Григорьевны, сделавшейся фактической правительницей государства, не имея к тому никаких способностей и пользуясь недоброй славой в народе, и сестры Ксении Борисовны, а также клятву «не хотеть на царство» Симеона Бекбулатовича.
   Шестнадцатого апреля, на третий день по смерти Бориса, Федор Годунов торжественно принял скипетр «вследствие единодушного желания и слезного моления народного» и роздал огромные подарки «на помин души» царя Бориса, а также объявил амнистию сосланным при Борисе Федоровиче.
   Верхние бояре засели в Думе и сидели по целым дням до поздней ночи, потели, зло кричали, вспоминали друг другу обиды, местничались. Семен Никитич Годунов ходил мелким шагом по палатам, наблюдал, молча. На высокий лоб из - под горлатной шапки ползли капли пота. Дрожали губы. В кулак сжимал свою душу боярин, но не поднимал голос. Да его бы и не слушали.
   Так вот и сидели бояре по лавкам. Судили да рядили бесконечно. И много думано было, и предостаточно говорено, а ладу не было.
   Басманов ускакал в Северскую землю, приводить войско к присяге и «сыскивать крамолу» - слухи о продолжающейся «шатости» войска на Северщине не прекращались. Новый царь Федор Борисович не выходил из своего дворца, но дела вершились в приказах, как раньше было заведено. С утра Федор Борисович затворялся в Грановитой палате, один или с приказным дьяком, или с думным дьяком Афанасием Власьевым, в одночасье вдруг ставшим любимцем молодого государя. И думал. Мысль его бурлила, вытягивая все новые и новые нити страшной пряжи. Он надеялся в устремлениях к российской нови на близких по крови. Но покудова молчал, только думал.
    А царица Мария Григорьевна не молчала. Действовала. Тревожные дни иссушили государыню. Она даже помолодела разом, как - то похорошела, постройнела. Только взгляд жгуче черных глаз такой неживой сделался - не то, что в человеке осаживали доброжелательность - собаки и те, рычали, лапами перебирали, отводили и опускали морды. Никто не мог выдержать взгляда Марии Григорьевны. Окромя молодого стольника Михайлы Скопин - Шуйского. Тот, сам едва не отрок, юн годами, смотрел просто, глаз не отводил, все больше молчал, улыбаясь краешком рта…За последние дни широко шагнул стольник, незнамо уж чем примеченный государыней, и выдвинутый вверх без меры. А за стольником теснилось молодое дворянство, более других приверженное и способное к переменам, надеялось, что уж ежели не Борис, то сын его, Федор, перетрясет устоявшееся местничество и введет их в Думу, поднимет на высшие ступени власти. А иные из них уже и говорили вслед горлатным шапкам:
-Ну, подождите…
   И горлатные шапки ежились, услыхивая это…И думали - урвать для себя побольше, пожирнее, послаще, глядишь и не удастся боле. Обсесть Кремль, как сладкий пирог, при новом - то государе, не получится. И быть сваре. А кто сверху сядет - того не увидишь пока, но к тому шло, что верх одержат все - таки годуновские…
   Едва по Москве поползли зловещие слухи о неспокойствии в войске на Северских землях, царица Мария Григорьевна, взяв с собой одного только молодого стольника Скопин - Шуйского, просто одетая, в неказистой колымаге, закутанная в старенький платок, проехала вокруг стен Кремля. Где толпы взбудораженных москвичей собирались - там выходила, слушала крикунов, головой покачивала. А вечером приказала Скопин - Шуйскому стянуть в Кремль иноземных ратников, да верных стрельцов Стремянного приказа, с сотни две. Кремль крепко затворили. У всех ворот - караулы, с пушками, с затинными пищалями. Михайло Скопин - Шуйский, прытко да ретиво стрельцов и немцев расставил. Стрельцов стольник отбирал самолично, чуть не с каждым разговор вел, к каждому приглядывался; с немцами наемными никаких бесед не вел - те стояли за деньги, и стояли крепко. Для них не было сердечных побуждений к государству, в которое забросила их судьба - лишь бы точно исполнялись бы денежные условия.
    Черные глаза царицы Марии Григорьевны полыхали огнем.
-Так князь! - сердито сверка очами Мария Григорьевна. Меня ж и сродников норовят тати устрашить смертию. Так, спуску не велю им давать. Кого надобно - вешай, кого еще надобно - в мешок и в воду! И помни - я с тобою и над тобою. Все верши словом царским и моим словом!
   Дальний же сродственник Скопин - Шуйского, боярин Василий Шуйский, пощипывая жидкую сивую бороденку, принялся тем временем мутить народишко на Москве, чтоб от злодейского семени Бориски Годунова избавиться.
    В ночь на семнадцатое мая 1605 года три тысячи стрельцов московских заняли все двенадцать ворот Белого города. На рассвете раздался набатный звон с колокольни храма Ильи Пророка, что у Гостиного двора Китай - города. Тотчас же ударили в сполох все сорок сороков московских. Толпы народа запрудили улицы и переулки. Кинулись у ворот дивиться на стрельцов. Боярин Шуйский, будто предвидя такое, еще накануне тайно выпустил из темниц нескольких лихих людей, напоил вином. Теперь они, озорничая, вскрикивали:
-Кого под защиту взяли, служилые? Царя молодого, с евонной матерью - царицей ненавистной! Буде царствовать Годуновым!
    Стрельцы уперлись - молчали так, что в три дубины не проймешь. Посмеивались только, да косились на иных москвитян, вооруженных топорами и дубинами, ножами и рогатинами.
-Осади! Не кинем царя-батюшку.
    Бурные, гомонные потоки людей хлынули на Красную площадь.
-Бей, круши злыдней!
     А на Красной площади верхом на коне разъезжал Скопин - Шуйский с оружной челядью. Ни бога ни черта не боящийся. При нем и немцы с алебардами. Но алебардщиков было слишком мало.
     И покатилось тогда по толпе:
-Православные, айда зорить стрелецкие дворы!
     Служилые нисколько не заколебались: похватали нескольких озорников и  молвили:
-Изменничать супротив царевых ратных людей удумали?! Побьем изменников!
     Народ притихнул, услыхав такое.
-Ну, что православные примолкли? - насмешливо бросал московскому люду Скопин - Шуйский, разъезжая сквозь толпу на жеребце черной масти, - Вешать вас надобно от стен кремлевских до вашего же змеиного гнезда. Вот и зараз учнем вешать, коли не разойдетесь.
     И истово перекрестился Михайла Скопин – Шуйский, и тронулся к Фроловским воротам. В левой руке князя большой золоченый крест, в правой - меч. Подъехав к Успенскому собору, Михайло Скопин - Шуйский сошел с коня и приложился к образу Владимирской богородицы. Когда обернулся к толпе, красивое дородное лицо его было суровым и воинственным.
     И такая сила в словах его была, и в действе всем, что московская толпа стала расходиться, да не просто расходится, а и вовсе разбегаться по окрестным дворам.
    Озорников похватанных отдали на суд стрельцам и недолго суд тот рядил: повесили на Ильинских воротах. Трупы болтались, смердили, пугали странников, бредущих через ворота в Китай - город, обезображенными лицами. Но мертвецов не трогали: Скопин - Шуйский запретил снимать под страхом смертной казни.
    На второй день наступило на Москве общее успокоение. Стрелецкие караулы от ворот убрали, служилые разошлись по слободам. Бунт, не начавшись, кончился…


Tags: альтернативы, проба пером-топором
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Исторический экскурс для Black Lives Matter...

    Ежели верить американского послу г-ну Додду, записавшему в свой дневник 24 июля 1934 года, супруга графа Геллдорфа, начальника потсдамской…

  • АБВГДЕЕЖ...

    Канкан слонопотама в лавке китайского фарфора продолжается с неослабевающей силой. Добродушный ухмылок мосье вершинин, приняв позу прямо-таки…

  • Канкан слонопотама в лавке китайского фарфора.

    Картофельный президент нынче разразился громом и молниями. сообщение от Хамас пришло из Швейцарии! - На РБ идёт беспрецедентное давление. Это…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 5 comments